ЕКАТЕРИНА РОЖКОВА
 
СОБЫТИЯ
О ХУДОЖНИКЕ

 

Некогда знаменитый художник на вопрос: «Что такое искусство?» ответил: «Старик, искусство - ты сам, вот ты живешь – ты искусство». Эти слова можно определить, как формулу классического авангарда, ведь свою задачу авангард видел в преодолении границы, разделяющей жизнь и творческий акт. Но сегодня мы все острее ощущаем, что надежды на искусство, как инструмент преображения мира исчезают, створки дверей, отделяющих нас от героической эпохи авангарда, вот-вот захлопнутся.

И современный художник все меньше и меньше чувствует себя вправе отождествить собственное бытие и собственное искусство. И это становится источником его тоски, его ностальгии. В чувстве утраты рождается источник надежды, ведь ностальгия, как считает известный социолог Борис Кагарлицкий, - чрезвычайно позитивное ощущение. Добавим от себя, ностальгия по утраченному прошлому - едва ли не главнейшая движущая сила культуры. Это чувство мы находим в работах Екатерины Рожковой. Слово «ностальгия» общепринято употреблять к пространству, а не к эпохе. Но в контексте творчества Рожковой, его уместно применить ко времени - ведь эпоха также может быть отечеством.

На первый взгляд, можно найти истоки творчества Екатерины в далеких шестидесятых, прежде всего в поп-арте. В самом деле, реактуализация практик середины прошлого века - сегодня одна из главных стратегий актуального искусства. Выбор техники, монохромность образа, интерес к повседневности – вот улики, заставляющие усмотреть в ней ученицу великих американцев.

Однако представляется, что такой взгляд будет все же слишком поверхностным.

Если главным объектом интереса попартистов является стандартный предмет потребления, как бы лишенный человечности, то искусство Екатерины Рожковой принципиально гуманистично. Парадоксально, что сам человек никогда не явлен в пространстве ее работ. Это не случайно. Мир, каким его видит художница, словно покинут человеком, как после взрыва нейтронной бомбы. Но на всех предметах, которые возникают перед нами, мы ясно ощущаем его недавнее присутствие.

Здесь принципиальное различие в поэтике Рожковой со стратегией поп-арта. Скажем больше – это различие национальное. Предмет для Екатерины, а именно предмет и есть зримый герой ее работ, это не предмет потребления, каким его видит современное американизированное сознание, не фетиш и не «объект желания». Ее предмет - это нечто сугубо личное, неотъемлемое от бытия, то - с чем человек живет, с чем он находится в отношениях интимных, что составляет его повседневность. Занавеска, веревка, собака, какая-то тряпка – эти вещи незначительны, но именно они являют собой зримый контекст бытия. Это бытие - не просто свидетельство материальности жизни. Сквозь них мы способны увидеть иное мира, и чем больше униженность, профанность этого зримого предмета, тем в большей степени он оказывается образом высокой реальности.

Известно, что Серафим Саровский, глядя на три картофелины, лежащие перед ним на обеденном столе, начинал плакать, ибо они напоминали ему о тайне Пресвятой Троицы. Святой, как впрочем, и художник есть тот самый медиум, который путем творческого жеста снимает барьер между видимостью и реальностью. Именно в этом можно усмотреть религиозный смысл творчества. Но и в том и в другом случае акт этот сопровождается тяжелой внутренней борьбой, которая в случае с художником может стать ощутимой для наблюдателя. Следы этой внутренней драмы мы находим в рваных штрихах, испещряющих работы Рожковой. Как мы уже отметили, мир Катерины гуманистичен, но человек как образ, в нем парадоксально отсутствует. Мы вправе предположить, что он – человек-автор оказался по другую сторону плоскости холста. Поверхность работы - это стена, отделяющая автора от его мира, который он констатирует, как желанную реальность. Отсюда стремление проникнуть в закартинное пространство, порождающее шрамы на поверхности. Эти шрамы, однако, не позволяют автору и нам вслед за ним прорваться к вожделенному бытию, напротив, они уничтожают, стирают образ. В этом трагическое противоречие творчества. Но шрам, рана - носитель памяти.

Память о возможности иного - это то, что нам остается.

Текст
Богдана Мамонова